Перейти к навигации

«Сто лет одиночества» когда год шёл за два…

Актуальная подборка:
Видео: 
Минский ОМОН
Площадь перемен: как жители Минска сражаются за свой двор и перемены в стране

В Ленинграде поставили красивый памятник Цою в районе новостроек, к очередной дате его смерти приподнялись в Сети и некоторые воспоминания, ощущения того времени. Забрезжила рок-идентичность. Решил и я вспомнить тот момент 1990 года, хоть никогда поклонником «Кино» не был, а скорее наоборот… 

Вместо пролога

Это был первый наш летний лагерь Школы юного географа МГУ под Старым Осколом. Мы были тогда на вид ещё совсем пацанята – те фотографии не умиляют, наоборот, удручают. Как мало мышц, мяса, зато как много  мыслей и желаний… Помню, когда дотопали с рюкзаками от трамвайной остановки по сосновому лесу до лагеря (там вместо электрички к градообразующему заводу идёт трамвай), мы забыв об усталости и голоде пялились на девушек в купальниках, первокурсниц Географического факультета. Они поступили, и приехали просто потусоваться на практику, из солидарности, а может уже и по личным мотивам. Встретил нас кривоплЕчий светловолосый паренёк в коричневых плавках – «а, салажата». Выделить место под палатки, показать где будет наш костёр. Мы стали в местной иерархии младшими, там группировались второй и третий курс подготовительной школы. А готовила она всего лишь к поступлению на Геофак, заражала романтикой экспедиций…

Мы спросили кривоплЕчего, где тут пляж? Нам казалось, что раз девушки в купальниках, непременно должен быть пляж. Но была узенькая речка, окунуться в которую можно было держась одной рукой за правый берег, а левой – за другой. Другие берега открыли нам величественный вид Оскольского электро-металлургического комбината и огородные участки, с которых мы, сволочи, потом повадились воровать арбузы, тыквы и морковь. В общем, если уже нынешней сметкой прикидывать – мы увидели и узнали тогда, летом 1990-го года всё, что надо было знать о родине, её индустрии, её разумном устройстве, созданном рабочими не только для рабочих. Именно Старый Оскол (хотя до него я успел побывать и в Барнауле, и в Кызыле, и в Карпатах) стал местом наибольшего сближения нас, юнг, как мы себя звали. У нас была весёлая компания парней – Шурик Завадский, Дэн Соломатин (с которым мы сдружились на «Бон Джови»), Феня (часто его словечко-кличка затмила ФИО) и Сидоров. Шурик выглядел наиболее подростково, в смысле половозрелым и физически развитым. Парень вихрастый-плечистый  с окраин Москвы. Я же был тощим и узкощёким смуглым лягушонком, но дико влюбчивым, — впрочем, как и в четыре года.

На той практике девяностого года была девушка, из старших, уже поступивших – потрясающе, лучше автора певшая песни Розенбаума. Сам я исполнял весь на тот момент наличный репертуар «Гражданской Обороны», чем и был интересен у костра. Имя девушки забылось, но не забылись глаза – голубые и всегда весёлые, немного насмешливые, лукавые. Она жила в палатке с тем кривоплЕчим, что вызывало непонимание наше – такая муза, и такой квазимодо… Мы жили в соседних лесках, причём наш досуг выглядел ещё вполне смехотворно, детство играло в нас сильнее гормонов, мы устраивали шишечные атаки на палатку Косицкого (был такой пухлый ботаник с нами, сразу ставший объектом насмешек, хотя знаниями нас превосходил). Мы считали себя вправе забрасывать его «свинарник» шишками, потому что были уже взрослее пухлого Косицкого: мы знали песни Летова, Цоя, зазывали соседнюю музу к костру, а чаще она сама приходила, скорее по-матерински нас курируя и исполняя песни… И вот это «любить так любить» — врезалось в мои юные отзывчивые ткани!

Пели у костра и Цоя, конечно. Пел Завадский и пел Феня – получалось хуже, чем летовские у меня, однако, пели не только они. Я, сноб центровой, понимал, что эта попсовая на мой взгляд музыка «Кино» популярна больше, чем «Оборона» там, где живут Феня и Завадский, а это – большинство «спальных» районов. Подпевала эти песни, более известные чем оборонские, – и недоступная нашим лобзаниям невысокая вкусногрУдая муза. Как-то раз мы с Феней и рыжим красавчиком Дэном у её палатки нагло присели, о чём-то говоря (про дежурство, что ли), но по сути лишь вглядываясь в область её груди… Смешные, голодные, ещё девичьей плоти не отведавшие волчата, лишь принюхивающиеся к ней с позволительного расстояния.

Потом явился совершенно случайно встреченный нами в лесу дальнобойщик Николай. Местный, он в перерыве между рейсами искал общения с нами, приезжал на своей пустой камазной фуре к костру послушать наши песни, неумело попеть свои, ещё из армии привезённые. Он силился что-то понять в наших песнях – может, грядущие перемены. Рабочий кудрявый парень-малоросс, сравнительно молодой, уже с семьёй где-то в деревенских пригородах Старого Оскола, он привозил нам свой клубничный самогон. Запивали конечно чаем, но шёл весело он по кругу в бутылке из-под «пепси». А когда я нагло попросил «столичной» (так странно тянула меня тогда назад Столица), как раз перед нашим отъездом – он, словно волшебник, привёз и её в «чебурашке». Рано утром друзья меня разбудили – «там Колян приехал, тебя зовёт». Все дрыхли по палаткам после очередного костра до двух ночи… Я как певчий был там известен, ну и немного как мыслитель. В то и следующее лето мы очень много говорили – и с Завадским, и с Дэном, и с Колей. Бродили кольцами и восьмёрками по этому сосновому лесу в темноте и говорили до одури. Особенно Завадский меня пытал долго – пролетарское происхождение его копало глубоко, явно глубже того субъективного идеализма и рокерского фатализма, который мог я предложить наслушавшись Летова. Перемены готовы были выскочить из той моей речи, но я их не осознавал, фактически их проповедуя.

Так вот, в серой кабине Николая я оказался ещё толком не прогнав сон, августовским прохладным утром. Он с какой-то печальной гордостью достал тёплую водку с углом гостиницы «Москва» на этикетке из бардачка: «пей». Стакана конечно не было, поэтому я пригубил из горла. И тут понял, какой я на самом деле салага ещё – зачем-то озадачил Колю, а он воспринял всерьёз, привёз, и вот теперь придётся всё это выпить с ним… Пить было на едва проснувшееся сердце – странно. Тепло шло по телу неуверенно, оставаясь в основном в голове и горле.

— А теперь давай за Цоя…

Дело в том, что до этого утра уже был костёр памяти Цоя. Прямо в тот же день, когда по радио пришло известие о его гибели. Мы вернулись в лагерь из города или с завода (то есть от трамвайной остановки), кажется, и нам сообщили старшие юнги. Завадский решил, что сегодня же будем петь только его песни, единый спецкостёр на оба лагеря. Странная преданность и приподнятость была в нас – словно на присяге в тот вечер. Жить коротко и ярко, как Цой… Пела и муза с нами, и эта незнакомая ещё поминальная просветлённая стилистика отчего-то нам нравилась… Кто б мог подумать, что напророченные Цоем перемены заставят скоро поминать всю эту страну, в которой мы ещё были на правах гостей-путешественников, исследовали воздействие выбросов ОЭМК на окружающие леса, а цементного завода – на листочки вокруг, записывали номера белазов, вывозящих с ОЭМК что-то огромное в кузовах…

Завод с длиннющей полосатой трубой, видной от речки – казался нам чем-то враждебным, чуждым, а не величественным. Не с ним, а с природой и песенками Летова и Цоя мы себя отождествляли и роднили. Хотя, вкусно и дёшево кормили нас столовые завода, возили безбилетников трамваи, устремлённые к нему же, даже сады мы обворовывали тех, кто на заводе работал. Кстати, за год поменялось многое в настроениях, в августе 1991-го мы уже без лишней оглядки воровали тут кислые яблоки, мелкие арбузы и тыквы, ощущалась не только бездна времени, но и бездна для мелкого нашего грабежа… Бездна дачных участков для грабежа, как сейчас я понимаю, была лишь метафорой для будущей приватизации, а всё это лесное и с засохшими травами, с часто встречающимися ужами, полевое пространство тогда сливалось со временем, казалось что его, свободного и романтического, сытого и осмысленного (советского) времени — будет очень много, на наш век хватит. Но именно в августе всё и оборвалось, вызвала к себе Москва, и затикало всё по-новому (однако о том целый роман-эшелон написан)…

Район Старого Оскола, в который мы трамваем приезжали иногда – был сплошь из хрущоб и домов более ранней постройки. Почта, с которой звонили домой и писали – старенькая, с сургучным духом 1980-х. Возле кинотеатра. И вот как-то раз, ощущая себя свободными и самостоятельными, мы шагали к почте (единственная связь с домом – мобильных не было же) через дворы пятиэтажек, ощущая лёгкую тревогу – нас могли побить местные, самый ведь драчливый возраст. За причёску, за майку, за песни не те в магнитофоне или на устах могли побить… Брейкеры, любера, металлисты, рокеры, панки, гопота (здесь ожидалась, скорее, она) . Но тут вышло, наоборот, единение – буквально за неделю до известия об автокатастрофе, унесшей Цоя, мы шли и слышали из мафОна у пятиэтажки, окружённого местными парнями: «… на до дыр зацелованный флаг… я полцарства отдам за коня…» И как-то на ходу, с шагами эта песня раскрылась нам глубже, чем у костра. Все слушают, думалось нам, все думают о том же, что и наши ещё не вполне патлатые головы.

Читать далее в источнике: http://radreal.su/2020/08/18/сто-лет-одиночества-когда-год-шёл-за-д/



Main menu 2

Dr. Radut Consulting